Поиск

Официальное лицо

labuzov

Заниматься творчеством должен каждый учащийся

В.А. Лабузов, министр образования Оренбургской области
Роскомнадзор

Образовательные ресурсы

Наши сайты

telefon_doveriya.jpg

Портал госуслуг


ДЕТИ ВОЙНЫ

Газета «Оренбуржье» №6 15 января 2016 г.


Предисловие

Таких людей, как мой дедуля, на свете очень мало. Он добросовестный, честный, очень любящий своих близких. Всего в своей жизни он добился самостоятельно. Но его добрая душа всегда привлекала таких же добрых и благородных людей, как он сам. Я считаю, что все, что нам рассказывают наши дедушки и бабушки, очень ценно, ведь они видели то, что мы уже никогда не увидим. Поэтому когда дедуля или бабуля что-то рассказывают из своей жизни, я пытаюсь это понять и прочувствовать каждую ситуацию.

Этим летом я записала рассказы своего дедули, Николая Евгеньевича Зыкина, о его детстве, которое пришлось на годы страшной войны. Это важно, потому что мы звенья одной общей цепи времени, общей истории нашей страны.

Этот рассказ я посвящаю всем детям войны.

Отец

Мой дедуля родился в глухой заброшенной деревне, затерявшейся среди башкирских лесов. Отец его, Евгений Васильевич Зыкин, высокий, широкоплечий мужчина, обладал большой физической силой и крепким волевым характером. На одной из сельских вечеринок он встретил девушку – веселую жизнерадостную хохотушку. Она была из бедной семьи. И была просватана за зажиточного хромого парня. На следующий день после встречи Евгений Васильевич запряг лошадь и увез Аннушку (так звали девушку) к себе домой. Они поженились. Родился очень желанный ребенок – Николай Евгеньевич Зыкин. Его все очень все любили и баловали.

«Чуть я подрос, - вспоминает дедуля, - папанька подарил мне большую книгу в хорошем переплете, с цветными иллюстрациями, которая называлась «Военная техника». На иллюстрациях пестрели флаги различных государств, карты, танки, самолеты. Рассматривать картинки и буквы в книге было неописуемым наслаждением».

В один из отпусков Евгений Васильевич приехал с Дальнего Востока за женой. А так как там было неспокойно, сына решено было не брать. Ему на память подарили маленький барабан с палочками.

«Но мне все было немило, - рассказывает дедуля, - в день проводов я так сильно плакал, что свалился в горячке на целую неделю. На барабан я смотреть не мог, и его убрали на чердак. Через несколько лет я нашел его там и подумал о подарках отца: наверное, они определили мою судьбу, ведь я стал военным музыкантом».

В 1942 году войсковые части Сибири с Дальнего Востока, где служил Евгений Васильевич, перебрасываются под Москву. Его войсковая часть проезжала через станцию Туймазы – всего в 60 км от родного дома. Как писал он потом в письме с фронта: «Был около вас и не видел вас. Как обидно, что нет крыльев». В сорок четвертом пришла похоронка: «Ваш сын погиб смертью героя. Похоронен в Братской могиле в двух километрах восточнее деревни Эссойла Пряжского района Карело-Финской ССР». Ему было тридцать лет.

Дед

Самое серьезное влияние на маленького Колю оказал его дед – Василий Дмитриевич Зыкин, («дедка», как называл его Николай Евгеньевич).

По его воспоминаниям это был особенный человек: «сама доброта, порядочность, исключительная честность». Вся деревня относилась к нему с превеликим уважением. Даже из соседних деревень люди шли к нему за советом и помощью.

«О своем деде, хочется вспоминать особо. Хотя я помню его всегда. Всю жизнь несу память об этом чудо-человеке. Я любил его самозабвенно», - рассказывает дедуля.

Работал он в Кустроме столяром. Там из дерева делали простую мебель, сани, колеса и т.п. Маленькому Коле нравилось там бывать. По его воспоминаниям, он «не мог надышаться запахом опилок и стружек». В Кустроме же вили веревки из конопли. Коноплю сначала распаривали, сушили, колотили до волокон. Конопляные волокна протягивали между двумя большими деревянными колесами. Колеса крутили, скручивалась и веревка. Доски в Кустпроме пилили следующим образом. Толстое бревно клали на высокие лаги. Один кустпромовец стоял наверху, другой внизу. В руках у них была двуручная пила, которой они распиливали бревно вдоль.

Без дела своего дедушку Коля ни разу не видел. Придя с работы домой, дедка шел к сараю – там у него стоял верстак – и снова принимался за работу по дереву. А в зимнюю стужу плел лапти и корзины.

«Был он не словоохотлив. Работал не торопясь, ладно, с удовольствием, мурлыча под нос песни. Домики для пчел получались у него великолепные – красивые, прочные, изящные. Всегда хотелось погладить их рукой. Кому бы что он ни делал, все делалось с душой: деревянные ложки, рамы, телеги, сани, печи, кирпичи из глины. Лучше него наличников на окна никто не мог сделать. А какие стулья, табуретки! – легкие, прочные!»

В деревне его очень уважали, обращались к нему со своими нуждами – он никому не отказывал. Обрушился ли колодец и нужно сделать новый сруб, задымила ли печка, прохудились ли полы в доме – все он делал добросовестно, на радость людям. В отличие от других мужиков в деревне, его звали только по имени-отчеству. Это было признанное уважение. Коля говорил ему: «Дедка, тебя прямо, как учителя, по имени-отчеству зовут!» Он только улыбался в ответ.

Окончил Василий Дмитриевич всего два класса церковно-приходской школы. Но был талантлив от природы, имел глубокий природный ум и огромную тягу к знаниям.

Всю папановскую библиотеку прочитал от корки до корки. В колхоз вступил одним из первых. Увел в общее стадо к тому времени уже купленных лошадь, корову, плуг, веялку.

В царские времена Василий Дмитриевич служил в Гродно и Вильно. Имел специальность сапера. Их подразделение строило блиндажи, дзоты, мосты, а другие солдаты эти сооружения взрывали – так проходили военные учения.

У них в доме всегда было много газет – без них дедка не мог жить. Читал их каждый день - через увеличительное стекло. Спустит керосиновую лампу с потолка пониже и читает. В войну на столе всегда лежала цветная карта – в два альбомных листа. Дедка отмечал по ней передвижение наших войск. Всегда внимательно слушал черную тарелку старого хриплого радио, и был в курсе всех политических новостей.

Черты его лица были правильные, благородные: высокий лоб, прямой нос, лучистые серо-голубые глаза. Носил окладистую бороду. Всем своим приветливым спокойным обликом напоминал доброго пасечника. Кстати, он держал пчел и умел с ними обращаться. Пасека дедки находилась в садочке, прямо перед домом. Но за все время ее существования ни разу ни одна пчела никого не ужалила.

Для Коли, своего первого внука, дедка делал все, что бы он ни попросил: коньки деревянные, лыжи – таких ни у кого не было – с канавкой посередине. Сани у него были лучшие, ледянка – самая гладкая.

«Вставал дедка рано. Когда я просыпался, он уже, наработавшись, приходил на завтрак. Пахло от него стружкой и потом, но лучше и роднее этого запаха для меня не было ничего. На улице дождь и град. А у дедки на руках тепло и спокойно».

Каждую неделю у них топили баню. Она стояла около пруда под старой липой. Топилась она по-черному. Вместо мыла – щелок (заваренная кипятком древесная зола). «Ждал я этого дня, - продолжает дедуля, - как праздника. После баньки с веничком дедка ложился отдыхать. Я тут же пристраивался рядом. Он обнимал меня теплыми ласковыми руками. И мне хотелось лежать так целую вечность».

К своей фамилии Василий Дмитриевич относился трепетно. С малых лет внушал внуку: «Коля, среди нашей фамилии нет ни пьяниц, ни лодырей, ни воришек. Никогда ни на кого не смотри свысока, и сам не унижайся. Будь хозяином своего слова. Никогда никому не завидуй. Виноват – повинись. Не виноват – смело смотри человеку в глаза. Всегда помни, что ты – Зыкин».

«Дедкин наказ я запомнил на всю жизнь. И считаю, что с честью пронес по жизни нашу фамилию», - говорит мой дедуля.

Бабуся

Женился Василий Дмитриевич в родной деревне на Марии Степановне. Прожили они всю свою жизнь очень дружно. Бабуся (так называл свою бабушку мой дедуля) не могла долго бездельничать. Весь ее интерес был в доме. Она была замечательной хозяйкой. Очень любила ухаживать за скотиной: овечки ни в один двор не шли, а к бабусе - бегом, во всю прыть бежали. Она всегда встречала их кусочком хлеба. Обязательно погладит каждую. С каждой поговорит. На зиму в доме все было припасено ее стараниями: и орехи, и калина, и мак, и мед. В сенях обязательно стояли два бочонка с маслом: подсолнечным и конопляным. На праздник всегда были пироги и лепешки с начинкой. На день рождения Коли ему под подушку клался теплый жавороночек. Забота друг о друге постоянно проявлялась даже в мелочах. Например, когда пололи огород, бабуся обязательно говорила своим дочерям: «Паслен не вырывайте, Вася любит». Всем яблонькам в садочке были даны имена – по именам членов семьи. Зимой, когда этих яблонек из-под снега не было видно, заносили домой ткацкий стан. Бабуся ткала из конопли мешковину. А изо льна – исподнее для дедки и полотенчики.

Дом

Дом у дедки с бабусей был небольшой – бревенчатый, крытый соломой. В доме всего одна комнатка, половину которой занимала русская печь с лежанкой и полатями, да закуток для стряпни; сенцы с чуланчиком, широкое крылечко – вот и весь дом. Окошки маленькие, низенькие. Но как же всегда светло, солнечно и чисто было в нем! В честь свадьбы мамы с папой в садочке насажали черемошины. Они обильно плодоносили. И у каждой черемошины был свой вкус. В зиму на капустных листьях толченую малину сушили в печке. Стопками, как блины, складывали на деревянную полку, за занавесочку – главное лакомство.

Детей в этом доме любили. Никогда не кричали на них, не отгоняли от себя. Сплетен, осуждения кого-либо, бранных слов в помине не было. Словом, в этом доме всегда царила атмосфера доброты, порядка, чистоты и уюта.

Один день из детства

Я попросила дедулю вспомнить хотя бы один день из своего детства и рассказать мне о нем. Вот, что он мне рассказал…

- Просыпаюсь. Бабуся уже встала, печка уже топится, что-то варится. Запах моего детства - это пироги с калиной. Калину парили в печке так, что даже косточки пропаривались, переставали ощущаться. Для треугольных пирожков толкли в ступе мак (жомки) и черемуху (ее сушили и толкли до муки). В пирожки, как начинку, положат - что можно вкуснее придумать?

И вот я быстро умываюсь и сажусь завтракать. А на улице – весна! Эх, надо скорее бежать на улицу!

Нас, неразлучных друзей, было пятеро. Играли в догонялки, прятки, в «векшу на дереве – собаку на земле». Больше всего любили играть в лапту. Делились на две команды. Подбрасывали мяч и палкой его подбивали. Кто поймал мяч, перебегает в другую команду. А в городки играли так: ставили фигуры из деревянных плашек и разбивали их палкой – кто ловчее.

А как же весной страдало пернатое население! Птичьи места мы знали хорошо: знали, как какая птичка живет, как пройти к птичьим гнездам в лесу.

У каждого в коллекции нанизаны всевозможных расцветок яйца. Но бежим к старому клену: кто-то из нас увидел на его вершине гнездо. В этот раз очередь лезть за яйцами была моя. Я быстро вскарабкался. Фуражка для добычи – во рту. Яиц в гнезде нет, но хочется соврать. Только я начал говорить, как сучок подо мной подломился, и я – за все наши разбойничьи грехи - сваливаюсь с верхушки клена! Хорошо еще, что сваливаюсь на черемуху. Она меня и спасла. Пролежав часок в свежей травке, я пришел-таки в себя.

В войну

- Дедуля, а ты помнишь, как началась война? Как вы ее пережили? Что происходило в вашем селе? – спрашиваю я. Его подробный рассказ о том времени я записала полностью. Вот он…

- Когда грянула война, мне было шесть лет. Помню, что было много слез. Мимо наших окон целый обоз лошадей повез деревенских мужиков в район. Их забирали на фронт. Уезжали они с гармошкой и песнями. Женщины жутко голосили. Вскоре, то в один, то в другой дом начали приходить похоронки. Сходилась к несчастному дому вся деревня. Плач стоял душераздирающий. Почтальона в деревне боялись. Никто не хотел идти на эту страшную должность.

К нам довольно часто приходили треугольники от отца. Читали и перечитывали их всей семьей и каждый в отдельности. На треугольнике стоял жирный штамп «Проверено цензурой». Но драгоценные письма прижимали к груди, целовали и плакали. В одном из писем отец писал, что «начал осваивать пулемет, чтобы лучше бить фашистских гадов». Этой фразой я очень гордился и делился своими соображениями по ее поводу с товарищами. Мы, конечно, готовили себе оружие, чтобы помогать своим отцам. И у меня к тому времени было три деревянных ружья и кинжал.

Василий Дмитриевич несколько раз порывался уехать в действующую армию, но его по возрасту не брали, а поставили руководить колхозом. Председателем он был очень хорошим. Хотя и говорил, что ему не хватает знаний, покоя себе не давал. Даже по ночам уходил то на ферму, то на конный двор. Районное начальство его очень ценило.

Во время войны в нашей деревне осталось совсем мало мужиков, среди них: мой дед, инвалид Иван Хромой и Иван Малов, которому было под девяносто лет.

Несмотря на начавшийся голод, некому было ходить на охоту. На двух конных дворах работали только женщины. Постепенно всех лошадей с этих дворов забрали на фронт, и после войны они не восстановились.

Иван Малов работал на пасеке. Добрейшей души человек, всегда угощал нас, вечно голодных детей, медом. Наша деревня окружена тремя лесами: Багальдинским, Бакеевским и Казенным. В Казенном лесу, среди больших лип, находились три больших пасеки. Мед с этих пасек сливали в огромный деревянный чан, который стоял около Соколовского амбара.

Моя тетя Тоня, родная сестра отца, (Леля, как я называл ее), человек добрейшей души, во время войны работала на конном дворе, затем в «пожарке» в центре села. Смотровая башня пожарки была очень высокая. Рядом с ней всегда стояла телега, а на ней - бочка с водой. Лелька была бессменным депутатом сельсовета. Помню, как-то в нашем клубе проходили выборы, и заиграл патефон. Я думал, что никогда не наслушаюсь этой музыки. Патефон привезли с собой эвакуированные.

В нашей деревне их было много. Особенно ленинградцев. Эвакуированные так же работали в колхозе с утра до ночи; спали, так же, как и хозяева, на полу или на полатях; и так же голодали. Но никаких ссор-скандалов никогда не было. Все понимали: война - беда общая, на всех.

У нас тоже жили две эвакуированные из Ленинграда женщины. Видимо, они работали в школе, потому что подарили нам карандаши и перья для ручек. Это было богатство.

В войну почти весь наш садочек был засажен табаком. Осенью и зимой мы, как и многие наши односельчане, отправляли на фронт несколько посылочных ящиков табака. В ящики укладывали и кисеты для табака, и носовые платочки (их вышивала нянька); вязаные носки, варежки.

 Голодно было очень. Особенно зимой. Весну мы всегда ждали с нетерпением. Только сойдет с картофельного поля снег, мы бежали собирать мерзлые остатки. Поле сырое, ноги тонут, хоть и приделывали на лапти деревянные колодки. Из мерзлой картошки пекли лепешки. Никогда позже не ел я ничего вкуснее, чем эти картофельные стряпушки.

Мама сажала много свеклы. Как только первые листочки весной покажутся, она говорит: «Все, с голоду, дети, не помрем!» Из этих свекольных листочков мы варили суп.

Летом очень выручала лесная ягода и травы. Калина и рябина всегда висела на чердаке и в сенцах гроздьями. Крапиву, барашки, медуницу, свербигуз – все съедобные травы мы знали и ели. Высокую шкерду вязанками домой носили. Копали в лесу лилии (они цвели голубым цветом). На вид лесная лилия - как чеснок, только сладкая. Чай заменяли травы: душица, мята, зверобой, сушеная морковь. Дикий щавель, лук, чеснок, борщевник - первые палочки-выручалочки. А уж лебеда… даже много лет после войны мешок всегда на ларе про запас стоял.

Дедка о нас всех очень заботился. Постоянно что-то мастерил. Улей, сани продаст – гороховую муку несет. Сахара-конфет не было, но мед, благодаря его труду, был. Бабуся всегда накладывала чашечку, эвакуированным говорила: «Ешьте, не стесняйтесь!» Так и выживали. Когда я после войны попал в город, голод там был куда страшнее.

Долгожданный день Победы запомнился на всю жизнь. Теплым майским утром мы с мальчишками сидели верхом на воротах, как на коне, и вдруг услышали крик: «Война кончилась! Победа!» Все сразу выбежали из своих домов. Кричат, обнимаются! Мама и бабуся плакали: мой отец не дожил до этого дня.

Возвращались с фронта не сразу, и по одному. Помню, когда первый фронтовик вернулся, вся деревня к его дому повалила. А вскоре мама пошла к нему запаивать кастрюлю – так началась мирная жизнь.

Первый класс

В сорок втором году мой дедуля пошел в школу. К школе ему сшили пальто из одеяла голубого цвета, и все шутили: «А воротник – из кошки». Красное кирпичное одноэтажное здание папановской деревенской школы сохранилось до сих пор. До сих пор оно крепкое и добротное.

«Первый день в школе запомнился своей торжественностью, - рассказывает дедуля. - Я вошел в класс, весь увешанный отцовскими значками. Запомнил только два из них: «Ворошиловский стрелок» и «ОСОВИАХИМ». Наш класс – это маленькая комната, где на первом ряду сидели за партами первоклашки, на втором – второклассники, а на третьем – ученики третьего класса. Бумаги не было. Писали на обрывках газет. Я почему-то писал на томе В.И. Ленина (теперь думаю, мне могли бы и антисоветчину приписать). Чернил не было. Их мы делали сами – из сажи и свеклы. Разводили водой и держали в баночках».

 Учительница в этой школе была хорошая. Учеба давалась Коле легко. По чтению он был первый в классе. И на всю жизнь полюбил это занятие.

«В школе нас не кормили – нечем было, - продолжает свой рассказ дедуля. - С собой мы тоже ничего не приносили. Но надо сказать, что на уроках мы и не задерживались. В первом классе у нас были только математика и письмо. Во втором - добавилась физкультура. Нам даже лыжи давали. И рассказывали, как надо кататься на коньках, хотя коньков ни у кого не было.

На новом месте

После гибели мужа Анна Петровна решила изменить свою жизнь, переехав в Уфу.

«В сорок седьмом году произошло страшнейшее событие в моей жизни, - вспоминает дедуля, - я уезжал из милой моему сердцу Папановки, от обожаемых дедки, бабуси, Лельки, няньки, дядяньки. Приехала полуторка. Пили и гуляли долго. А я лежал на полатях – и слезы душили меня. Мне было так горько, что это ощущение до сих пор вспоминается, будто это было вчера. Ведь дедка был для меня все. Сама вершина, надежность. На его груди можно было спрятаться от невзгод. Дом дедки и бабуси – это то светлое, что навсегда останется со мной».

Уфа, куда они переехали с мамой, встретила Колю неприветливо. Особенно мальчишки, которые жили в их бараке. Не понравился им Колин деревенский говор (он говорил на «о»). Пришлось срочно говорить по-городскому. К первому сентября он уже говорил по-новому.

Учиться он пошел в школу №19. Находилась она далеко от дома. Идти нужно было через пустырь, через страшное для него кладбище.

Школа после папановской показалась ему громадной, шумной, как муравейник. Но учился он хорошо.

Всю зиму они с другом, Бикбулатовым, собирали металлолом и сдавали в Утильсырье. А в выходные дни его обязанностью было продать молоко от своей коровы Ночки. «Пройдешь по улице Октябрьской революции до улицы Ленина – далеко, конечно, но два бидона молока проданы», - вспоминает дедуля.

Жили они на самой окраине города, возле леса, в бараке. Барак был длинный, двухподъездный, но внутри не был разделен.

Колония им. А. Матросова

Напротив их барака находилась колония для малолетних беспризорников. Она называлась «Детская трудовая воспитательная колония им. Александра Матросова». Всех уфимских беспризорников, которые остались без отца-матери, бродяжничали, подворовывали, туда собирали.

В колонии было четыре сторожевых вышки, колючая проволока – чтобы мальчишки (более сотни малолетних преступников) не разбежались. Их никуда не выпускали.

«Один раз, когда медицинские документы для школы собирал, мне пришлось на территории колонии побывать. Успел только по узкой дорожке от ворот до санчасти дойти, как камешек над ухом просвистел - еле успел уклониться».

Но занимались с колонистами серьезно, они не были брошенными. Например, у них было свое подсобное хозяйство, где огурцы- помидоры выращивались. Отчим, который там работал, рассказывал, что мальчишек учат работать на токарных станках. Часто слышно было, как в колонии проводились спортивные соревнования, пелись песни.

Еще у них был самодеятельный духовой оркестр.

«Как же хорошо они играли! Примерно двадцать колонистов из этого оркестра смогли поступить в школу-интернат военно-музыкантских воспитанников. Ведь они уже владели инструментом».

 Начало новой жизни

В один из дней внимание Коли привлекло красочное большое объявление, где говорилось, что уфимская школа военно-музыкантских воспитанников производит набор учащихся на первый курс. По краям афиши нарисованы два бравых фанфариста. Фанфары – с флажками. «Я летел домой, как на крыльях, - рассказывает об этом судьбоносном для него дне дедуля. - Мысль одна – поступить во что бы то ни стало! Дома мне дали добро. Срочно были собраны все документы, пройдены все врачи. И вот в тяжелый голодный 1948 год я сдаю экзамены в музыкальную школу».

Особенно запомнился Коле последний экзамен. Он проходил в кабинете начальника школы, подполковника Негруля. Вид этого кабинета его поразил: большие ковры, тяжелые шторы, причудливое зеркало, сверкающее пианино – такой роскоши он никогда не видел и был под таким сильным впечатлением, что не услышал, о чем его спрашивают. На этом экзамене он пел, простукивал карандашом ритм, повторял ноты. Краем глаза увидел, что ему поставили «5».

В школу было подано около 650 заявлений, приняли только 45 человек.

«Сколько было радости, когда я увидел свою фамилию в списке поступивших! Нас сводили в баню, переодели, подстригли «под ноль». И мы окунулись в армейскую жизнь», - заключает дедуля.

В музыкальной школе

В музыкальной школе Николай Евгеньевич учился с 13 до 16 лет. То есть с тринадцати лет он практически служил в армии. Воспитанники школы жили в этом же здании, как в казарме; ходили в военной форме, выполняли все, как подобает военным. Учебный день их был очень напряженным. Подъем в семь утра. Бегом через большой квартал. До обеда пять общеобразовательных уроков. Обед. Час отдыха. Музыкальная подготовка до шести вечера. Затем два часа самоподготовки - под надзором дежурного педагога. Ужин. Один час личного времени. И прогулка строем, с песней, в любую погоду. Перед сном – уже сами – они шли на брусья и турники.

«Звучит команда «отбой», - вспоминает дедуля, - дежурный по школе, контуженный на фронте капитан Рудобелец, отгоняет нас от спортивных снарядов с пистолетом в руке. По-другому с перевозбужденной толпой сорвиголов, наверное, не справиться. Военные учения наши были тоже трудными. Особенно запомнился марш-бросок от Уфы до Алкино (30 км) и обратно. Это было такое жестокое испытание! Жара неимоверная. Вода в фляжке давно закончилась. Я бы напился из любой лужи. Но луж не было. Дошел из последних сил. Наверное, еще километр, и я упал бы без дыхания».

Но кормили в школе хорошо. Коля, наконец-то, стал забывать о голоде. О воспитанниках заботились, прививали им хорошие манеры, например, учили танцевать, правильно обращаться с ножом и вилкой и т.п.

Основной контингент школы – безотцовщина и колонисты.

Но и одаренных ребят в школе было много. Например, Фролов – мальчишка с абсолютным музыкальным слухом. Бросит кто-нибудь монетку на пол, он вскакивает: «Ля бемоль, ля бемоль, ля бемоль…». Бежит к инструменту, нажимает на клавишу – точно: ля бемоль!

Он же – главный художник и скульптор всей школы. За считанные минуты мог слепить из лыжной мази любую фигурку с узнаваемым лицом. По слухам, впоследствии, он все же поступил в Ленинградскую Академию художеств. Признанным поэтом в школе был Толпыга. На любое предложенное слово он мог откликнуться тут же сочиненным стихотворением. Впоследствии он служил в военном оркестре Бузулукской дивизии. Аюков делал такие прекрасные ножи, что ими можно было любоваться, как произведением искусства. Платонов был одержим мыслью об авиации. Перечитал все, что возможно, о самолетах, постоянно ходил по заборам, тренируя вестибулярный аппарат, и несмотря на медицинские противопоказания, все же стал летчиком.

В оперном театре

Воспитанников школы часто водили в оперный театр. В первый раз Коля ничего не понял и уснул во время спектакля – сказался слишком напряженный день. Но потом он слушал эту оперу («Дубровский» Эдуарда Направника) четырнадцать раз. «Божественная музыка, - рассказывает он, - Все арии я выучил наизусть. Из всех других оперных постановок больше всего запомнилась «Русалка» Александра Сергеевича Даргомыжского. Мельника пел бас из Ленинграда (фамилию не помню). Это было волшебство. В сцене, где князь приходит к озеру, а к нему с дерева спускается обезумевший от горя мельник, было что-то магическое. Певца не отпускали больше получаса. Я стоял и плакал, не в силах сдерживать слезы. Музыкой с нами занимались всерьез. Мы, воспитанники, выступали даже в оперном театре и даже были удостоены чести встречать оркестровым выступлением маршалов Тимошенко и Ворошилова».

Преподаватели

Преподаватели школы были людьми незаурядными. Например, тот же старшина Данилкин, умнейший человек, принес своим воспитанникам как-то брошюрку «О вреде курения» и, ни слова не говоря, молча оставил ее на столе. Все бросились ее читать. Многие после этого чтения бросили курить.

На каждый инструмент военного духового оркестра был свой преподаватель. Запомнились дедуле замечательные учительницы по химии и по немецкому языку, преподаватели по математике и географии.

Колю взяли в класс валторны. Но его преподаватель был человек крайне вспыльчивый и раздражительный. Он перестал ходить на уроки. К счастью, его заменил новый педагог – первый валторнист башкирского оперного театра Михаил Терентьевич Перфильев.

«Это был педагог от Бога. При первой же встрече со мной он спросил:

- Ты почему не занимаешься?

- Да не люблю я эту дудку-завитушку, хочу другой инструмент, а этот плохой. И звучит некрасиво. У других вон – труба! Звучит!

- А ты когда-нибудь слышал, как звучит валторна?

Взял он валторну и играл для меня целый урок. Это чудо я не забуду никогда! Ни один инструмент не может так приблизиться к прекрасному человеческому голосу – это я тогда же понял. Урок этот был как сон.

Всю жизнь я вспоминаю своего Учителя. И всю жизнь я ему благодарен. Он изменил в моей душе все. Я полюбил свой инструмент. Занимался много, с удовольствием. И на первых же экзаменах получил благодарность от инспектора ЮЖ УРВО».

За хорошую учебу Колю сразу после первого курса перевели на третий, где он уже исполнял партию первой валторны. На выпускных экзаменах Михаил Терентьевич сказал ему: «С таким природным валторновым звуком я еще никого не выпускал». При распределении в Тоцкое воспитанники уфимской школы военно-музыкантских воспитанников своих учителей не подвели: выдали всю сложную программу без запинок и малейших помарок, а на конкурсе Южно-Уральского военного округа Тоцкий военный оркестр, куда влились шесть выпускников Уфимской музыкальной школы, занял первое место.

«Через много лет мы встретились с Михаилом Терентьевичем на концерте, где я играл валторновое соло из «Севильского цирюльника». После выступления он подошел ко мне, обнял, поцеловал, сказал коротко: «Молодец!» Я был безмерно счастлив», - заканчивает свой рассказ мой дедуля.

Послесловие

Я горжусь своим дедулей. Очень люблю его. Всегда прислушиваюсь к его мудрым советам.

Мне жаль, что я не знаю ничего о своем прадеде и о своем роде – во времена дедули не принято было об этом расспрашивать.

Но, к сожалению, и наше поколение не всегда хочет знать о том, что было в недавнем прошлом. Мы больше живем напоказ: у кого телефон или смартфон круче; у кого одежда с брендом или нет; кто отдохнул в Турции, а кто в Египте – вся жизнь нацеливается на получение денег, удовольствия, благополучия.

Я думаю, что мои дети и внуки прочитают эти воспоминания моего любимого дедули и будут идти по правильному пути. 

Никифорова Юлия,
педколледж им. Н.К. Калугина, г. Оренбург

diplom nikiforova